Клаустрофобия

 

Антон ФАРБ

 

КЛАУСТРОФОБИЯ

 

 

 

Неужели не найдется никого, кто бы задушил меня, пока я сплю?

Рюноскэ Акутагава

 

 

Кондиционер сломался еще ночью. Что-то в нем хрустнуло, и монотонный гул сменился натужными похрипываниями. Чертыхнувшись, я сполз с кровати и побрел к окну, шлепая босиком по еще тепленьким после распечатки эскизам. Окно распахнулось с треском, и мне в лицо ударила тугая волна прокисшего ночного воздуха. Я вернулся в постель и сразу уснул. Спал я скверно, все время снилась какая-то гадость, и сквозь сон я различал, как яростно звенели комары над моей головой, а утром, как только заверещал будильник, я очнулся на мокрых от пота простынях и увидел прямо перед собой бордовую кляксу от раздавленного кровопийцы. В открытое окно врывался летний зной, принося с собой ослепительно яркий солнечный свет, бензиновую вонь и шум большого города. Воздух в комнате был густой и липкий, и даже слегка сизый от смога. Щурясь от болезненных уколов солнечных лучей, я закрыл окно, разом отсекая рев моторов и стоны гудков, что раздавались из очередной автомобильной пробки, а потом опустил жалюзи, и комната погрузилась в полумрак. Я вздохнул с облегчением и пошел умываться.

Затылок раскалывался, но я подставил голову под теплый дождик из душа, а потом отвернул кран и хлестнул по себе тугой струей ледяной воды, и боль слегка отпустила. Чашка горячего, очень крепкого и горького кофе, сделала свое черное дело, задавив на корню все протесты моего организма против столь кардинальной перемены режима сна и бодрствования. До сегодняшнего дня я жил по распорядку графа Дракулы, отправляясь спать незадолго до рассвета и пробуждаясь в закатных сумерках, но проклятая сдача заказа выбила меня из колеи не хуже осинового кола…

Заказ был разбросан по всему полу и слегка измят. Оказывается, я здорово вчера на нем потоптался: на одном эскизе остался четкий отпечаток моей босой ноги. Я обтер его ладонью и сунул в папку. Если бы не старомодность шефа, всю эту визуалистику можно было бы слить ему по электронной почте и сейчас спокойно спать… Но шеф любил морочить людям голову и всегда требовал сдавать ему макулатуру лично, из рук в руки.

Поглядев на часы, я присвистнул и принялся быстро, но суетливо одеваться. Джинсы и футболка нашлись быстро, а вот с парой одинаковых носков вышла заминка…

На улице было жарко. Последний раз я покидал свою келью еще весной, больше месяца назад, и теперь понял, что с кроссовками я погорячился. Сандалии тут были бы более уместны. И шорты вместо джинсов. А заодно — противогаз… Город смердел. Плавящийся асфальт лип к подошвам. Над нескончаемой чередой лакированных автомобильных крыш дрожало марево. Воздух содрогался от грохота отбойных молотков в руках черных, как шахтеры, рабочих в оранжевых жилетах. Клаксоны взревывали хором, подвывая и протяжно скуля. В потоке застрявших машин было несколько «скорых» с включенными сиренами и мигалками… Солнце жгло.

В метро было попрохладнее, но ничуть не тише и гораздо многолюднее. Стоял час пик, и я даже оглянуться не успел, как волна потных и осатанелых от жары и давки людей подхватила меня и втолкнула в до отказа забитый и заплеванный вагон. Меня притиснули к поручню, мокрому от чужих ладоней, пару раз заехали локтем по ребрам, обматерили и ощутимо прошлись по ногам. Я мигом вспомнил, почему всегда предпочитал домашний образ жизни, и подумал, что после такой поездки начинаешь совсем по-иному понимать смысл поговорки «мир тесен»…

 

 

Встреча с шефом заняла от силы четверть часа. Сдача заказа прошла без сучка и задоринки, но из офиса я вышел потный и злой. В кроссовках хлюпало. Нет, ну неужели стоило ради пустой беседы переться через полгорода, да по дикой жарище, да еще и в такую рань?! Что ни говорите, а у шефа с котелком не все в порядке… Хотя он-то наверняка думает то же самое про меня.

Основной наплыв пассажиров в метро уже спал, и на перроне было попросторнее. Я отошел к самому краю и поглядел в темное жерло туннеля. Оттуда веяло сыростью и прохладой. Мокрая футболка прилипла к телу, и меня пробрал озноб. Я отступил на шаг и обернулся. За моей спиной стояла бородавчатая тетка с двумя огромными сумками и буравила меня таким уничижительным взглядом, что мне сразу захотелось побриться, постричься и прыгнуть на рельсы, прекратив таким образом свое никчемное существование, оскорбляющее эстетические запросы сумчатых теток с бородавками на лице… Я усмехнулся и снова посмотрел в туннель. Почему-то сама мысль о том, что очень скоро мне придется промчаться по этой бетонной кишке в одном из жестяных ящиков, соединенных в поезд, вызывала у меня неясное чувство омерзения… В глубине волглой тьмы вспыхнули два огонька: глаза железной змеи. Из туннеля подул ветер. Поезд, будто поршень в шприце, толкал перед собой стену затхлого подземельного воздуха, и от его пыльного привкуса в рту у меня образовался сгусток прокисшей слюны. Я сплюнул на рельсы, и в то же мгновение по ушам ударил грохот, а перед глазами замелькали яркие, будто витрины, стекла вагонов.

 

 

Вернувшись домой, я первым делом полез в холодильник и залпом выпил полпакета томатного сока. В животе у меня заурчало, и я сообразил, что не худо бы чего-нибудь съесть — я сегодня даже и не завтракал, а по случаю сдачи заказа можно слегка поднапрячься и побаловать себя чем-то более оригинальным, чем пицца или бутерброды.

Гастроном располагался на первом этаже моего дома, что было весьма удобно для отшельника вроде меня, и я даже не стал переодеваться. Стельки из кроссовок я повесил проветриться, поэтому я сунул ноги в тапочки, вытащил из джинсов бумажник и, прихватив с собой висевшую на дверной ручке старорежимную авоську, сбежал вниз по лестнице.

Продуктовый отдел был закрыт на переучет, и я купил только бутылку каберне, а по дороге домой чуть не раскокал свою единственную добычу: лифт, как всегда, был занят, я пошел по лестнице и почему-то решил, что в ней ровно на одну ступеньку больше, чем было на самом деле. Нога моя, не найдя опоры, сначала зависла в воздухе, а потом громко топнула об цемент, а бутылка звякнула о край ступеньки, и я испуганно втянул воздух сквозь зубы. Но все обошлось, и я, вернувшись в свою берлогу, выставил бутылку в центр стола и проинспектировал содержимое холодильника. Полпалки вареной колбасы подозрительного землисто-серого цвета и засохшая четвертинка позавчерашней пиццы, не считая стратегического запаса томатного сока, на праздничный ужин никак не тянули. Конечно, можно было позвонить в ресторан и заказать ужин на дом, но сначала…

Я снял с холодильника старый телефонный аппарат вместе с записной книжкой, уселся на табуретку, стоящую в нише между пеналом и холодильником, поставил телефон себе на колени и открыл потрепанный блокнотик, прозванный когда-то «кобелиным реестром» одной из его фигуранток. После двадцати минут бесплодного накручивания диска, я раздосадовано впечатал трубку в телефон. Аппарат жалобно тренькнул.

Похоже, меня ждал еще один ужин в гордом одиночестве.

Пиццу я разогрел в микроволновке, а каберне налил в толстый граненый стакан и приступил к холостяцкому ужину, размышляя о том, что если я сейчас подавлюсь, и упаду посиневшей мордой в стол, то труп мой обнаружат недельки через две, не раньше… Как только я это подумал, крошечный кусочек колбасы скользнул не в то горло, и я поперхнулся. На глаза навернулись слезы, а кожу на затылке свело. Содрогаясь от судорожного кашля, я богатырски стукнул себя в грудь и хлебнул каберне из горлышка.

Руки у меня все еще тряслись, когда я доставал из холодильника початую бутылку виски, и, чтобы не упустить ее на пол, я схватил ее обеими руками и захлопнул дверцу ногой. Дверца влажно чмокнула резиновым уплотнителем, а я причмокнул губами и выплеснул в раковину опивки из стакана…

Остаток вечера я запомнил плохо.

 

 

Похмелье выдалось не из приятных. Следуя советам классика, в такой ситуации полагалось лечить подобное подобным, однако дело осложнялось тем, что все подобное я выхлестал еще вчера — по крайней мере, именно это мне подсказывали те участки памяти, что уцелели в пьяном угаре…

Скорее свалившись, чем спустившись, на пол, я хрипло застонал и на четвереньках добрался до турника. Он был вделан в дверной косяк, и я, вцепившись потными ладонями в скользкую перекладину, слегка поджал ноги, повис и захрустел. Позвоночник выпрямлялся болезненно.

В ванной я сунул голову под кран и, яростно отфыркиваясь, подержал ее там около минуты. Похмелье отпустило. Если бы я еще не рассадил затылок об кран, все было бы совсем хорошо…

Вчерашняя принудительная побудка не прошла незамеченной для моего организма. Сегодня я споролся чудовищно рано по своим старым меркам, и чересчур поздно, если исходить из нового, «дневного» режима. На часах было около двух, и я не вполне отчетливо понимал, на каком свете я нахожусь. Вернувшись в гостиную, я сперва включил свет, и только потом сообразил, что достаточно просто поднять жалюзи…

Свет хлынул в комнату, и я уверенно взял с книжной полки томик Акутагавы. Давно я его не перечитывал… Я плюхнулся на диван, закинул ноги на спинку и раскрыл книгу наугад. Вернее, она сама раскрылась на моем любимом рассказе — «Зубчатые колеса». Есть в нем одна фраза, что цепляет меня за печенку…

За стеной что-то зашумело. Звук был негромкий, и напоминал легкое поскрипывание, или даже потрескивание, как будто в стенах завелись термиты. Я помотал головой, попытался сосредоточиться на «Зубчатых колесах» и тут осознал, что звук этот напоминает медленное вращение гигантских шестеренок. Массивных, жирно-черных от смазки колес с квадратными зубцами, что смыкаются с хрустом и натужно поворачивают друг друга. От этого сравнения у меня опять заныла поясница.

Я встал с дивана, подошел к турнику и не глядя вскинул руки. Я делал так сотни раз: просто поднимал руки, и перекладина сама ложилась в ладони, а дальше мне надо было поджать ноги и повиснуть, но сейчас… Я ударился о перекладину запястьями.

Я задрал голову и недоверчиво осмотрел перекладину. На вид она не изменилась. И расстояние от нее до косяка осталось прежним. Все еще недоумевая, я отступил на шаг и взглянул на потолок. Мне показалось, или он стал ниже? Чувствуя себя полным идиотом, я подпрыгнул и мазнул по потолку ладонью. Раньше я едва доставал до него кончиками пальцев…

Сердце после прыжка успокаиваться не пожелало. Оно колотилось где-то между желудком и горлом, прыгая, точно резиновый мячик… На лбу выступила испарина. Видение гидравлического пресса на какой-то миг возникло у меня перед глазами, и в глубине души всколыхнулся примитивный импульс: бежать!

Бежать!!!

 

 

Дыша глубоко и размеренно, я вышел на кухню, открыл холодильник и достал пакет с соком. Наливать сок в стакан я не решился. Не хотел видеть, как дрожат мои руки. Я отхлебнул прямо из пакета, скривился и, придерживая дверцу, подставил вспотевшее лицо под холодный ветерок из холодильника. Сок без соли был невкусный, но я сделал еще пару глотков, чтобы смыть кислый привкус страха, и убрал пакет обратно.

Он не поместился.

Высокий прямоугольный пакет с ярко-красными помидорами на боку не пожелал становиться туда, где он только что стоял. Не влез по высоте. Расстояние между решетчатыми полками холодильника оказалось меньше высоты пакета… Меня всего затрясло, и я с силой, скомкав толстый картон, впихнул пакет в холодильник и захлопнул дверцу.

Она не хлопнула. Точнее, она не чмокнула. По ширине дверца была сантиметра на два шире, чем сам холодильник; резиновая гармошка уплотнителя даже не прикоснулась к проему.

Я попятился. В коридор я вышел спиной вперед и не отводя взгляда от холодильника. Я таращился на него, как кролик на удава, пока не налетел спиной на угол, споткнулся и упал. Вскочив, я двигался стремительно и бездумно. Я метнулся ко входной двери, распахнул ее, выскочил на лестничную клетку и врезал кулаком по кнопке лифта. Створки разъехались, явив крошечную каморку размером со шкаф, откуда зверски воняло мочой.

Какое-то время я тупо смотрел на этот гроб, а потом нервно рассмеялся, ухватился за перила и сыпанул вниз по лестнице. По дороге я глянул вниз и чуть не упал. Колени у меня подкосились, и я с размаху сел на ступеньку.

Что-то там было не так. То, что я увидел в лестничном колодце, было неправильно. Перспектива… Слишком туго была закручена спираль лестничных пролетов. Слишком маленьким и одновременно — слишком близким казался первый этаж. Слишком все это было неестественно. Как на гравюрах Эшера. И сверху было то же самое. Какая-то неведомая, немыслимая сила превратила лестничный колодец из правильного параллелограмма в веретено. И я сидел в самой его сердцевине.

С лестницы надо было убираться. И поскорее. При мысли, что сквозняк захлопнул за мной дверь, я похолодел. Но зря: дверь оставалась открытой. Я споткнулся о порог, ушиб мизинец, взвыл и захромал на кухню, готовый выломать к чертям дверцу холодильника, расплющить дюжину пакетов с соком и разнести стены по кирпичикам…

С холодильником было все в порядке. Дверца была закрыта и прилегала чуть ли не герметично. А когда я набрался смелости и открыл ее, смятый пакет сока спокойно стоял на нижней полке, не доставая до верхней сантиметров пять — как всегда.

Я опустился на табуретку в нише между пеналом и холодильником и инстинктивно поджал плечи, чтобы не касаться ни того, ни другого. Не поднимаясь, я снял с холодильника телефон и с трудом вставил палец в отверстие в наборном диске.

Надо было кому-то позвонить, но я не знал — кому. У меня никогда не было друзей, и было очень мало знакомых. Еще вчера я не смог дозвониться ни до одной своей бывшей подружки. Звонить шефу было глупо. В «скорую»? «Приезжайте скорее, меня плющит…»

Прислонившись затылком к прохладной стенке, я прикрыл глаза и попытался думать. Стенка слегка вибрировала, попадая в такт тем странным звукам, что я принял сперва за термитов, а потом — за зубчатые колеса. Сходство с последними было поразительным: я был готов всерьез поверить, что за стеной крутятся огромные шестерни, и вибрация передается в мой череп… Вибрация прекратилась быстрее, чем я успел закончить свою мысль. Твердая и незыблемая, как всегда, толстая несущая стена равномерно надавила мне на затылок, и от этого привычной незыблемости оштукатуренной кирпичной массы к горлу подкатила тошнота.

Я встал, сделал шаг вперед и ударился коленом о плиту. Плита задребезжала, а за спиной у меня раздался странный звук, похожий на скрип туго натянутой кожи. Я обернулся…

Табуретка, стиснутая с трех сторон пеналом, стеной и холодильником, едва заметно вспучилась, выгнув сиденье, а потом с громким и отчетливым треском разлетелась вдребезги.

 

 

Когда это началось? Вчера? Позавчера? Месяц назад? Или — намного раньше? Когда мир вокруг меня стал уменьшаться? Когда я развелся? Когда начал работать на дому? Когда перестал выходить на улицу и ограничил все контакты с внешним миром тонкой пуповиной метро и единственным нервом телефонной линии?..

Я сидел в углу гостиной и, точно атлант, подпирал плечами стены собственной квартиры. Поза была неудобная: ныла спина, болел крестец. Из-за недосыпа я клевал носом и все время боролся с желанием обхватить колени руками и свернуться в калачик… Глаза слипались. Стены гудели. Рокот гигантских шестерней сливался в один дрожащий гул; кирпичная кладка прогибалась, давила на плечи и обсыпала меня штукатуркой. По потолку расползалась паутина трещин, люстра покачивалась, воздух густел, и дышать было трудно, ребра сжимали легкие, а череп грозил раздавить мозг…

Зазвонил телефон. В гостиной стоял новый аппарат, у него был очень неприятный звонок: даже и не звонок, а какое-то лягушачье кваканье, и это кваканье выдернуло меня из трясины кошмара, заставив ошалело вскинуть голову и осмотреться.

В комнате ничего не изменилось. Ничего. Не было и следа от моих апокалиптических видений. Разве что потолок стал чуточку ниже…

Телефон продолжал квакать. На кухне, вторя ему, тоненько сверлил воздух параллельный аппарат. Странно. Я думал, что кухни больше нет… Была еще одна странность: в телефонном звонке не было пауз. Совсем. Телефон звонил как будильник, назойливо и непрерывно.

Так отвечу я или нет?!

От меня до телефона было каких-то десять шагов. Впрочем, нет. Восемь. Или даже семь. Всего-навсего. А обратно — и того меньше…

Это были самые трудные шаги в моей жизни. Тяжелее всего было отклеиться от стенки. Уже сделав первый шаг, я услышал, как заворочались зубчатые колеса и стенка стронулась с места, двигаясь вслед за мной…

До телефона я добрался одним прыжком.

В трубке, сквозь шорох и шипение помех, прозвучал голос. Очень тихий голос. Он сказал одну фразу, но я не понял ее. Я положил трубку и услышал тишину. Пылинки дрожали в солнечных лучах. Я обернулся и прижался спиной к стене. Это было как во сне: за окном медленно садилось солнце.

Я сполз по стенке вниз и закрыл глаза.

 

 

Не знаю, сколько я так просидел. Когда я очнулся, было уже темно. Я больше не видел ни стен, ни потолка. Только лиловый прямоугольник вечернего неба в окне. Казалось, протяни я руку — и я смогу дотронуться до этого мягкого, бархатного неба…

Голова побаливала, а во рту был привкус железа. Я зажмурился, стиснув веки, и перед глазами вспыхнули радужные круги. Я пошевелился. Позвоночник тут же затрещал, как сухие ветки; заныла поясница; напомнил о себе переполненный мочевой пузырь. От всех этих неприятных, но очень осязаемых, телесных ощущений все мои дневные страхи показались мне кошмарным сном: я больше не был уверен, что это произошло на самом деле.

Ночь успокоила меня. Тишина и темнота вернули меня к реальности. Еще бы: ведь я так привык к ним за годы своей «совиной» жизни. Темнота, тишина и одиночество. Три составляющих реального мира. Моего реального мира. А все прочее — от лукавого…

С кряхтением и стонами я оторвал задницу от пола и попытался встать. Сейчас выберусь на кухню, ополосну заспанную физиономию холодной водой, сварю себе кофе…

Удар был резким и сильным. Голова загудела, как колокол, и перед глазами снова вспыхнули круги, только в этот раз они были ярко-белые, как молоко, но под этой ослепительной белизной угадывались набрякшие желтые пятна… Потом пришла боль.

Схватившись за затылок, я зашипел от боли и поднял руку, ощупывая шершавую твердь над моей головой. Это был потолок. А справа, на расстоянии вытянутой руки была стена. Та, до которой раньше было метра три…

Не знаю, почему я решил, что надо обязательно дотрагиваться до стен, чтобы остановить те гигантские шестерни. Откуда пришла ко мне эта мысль — держать стены, готовые сомкнуться… А на самом-то деле, достаточно было просто смотреть — смотреть и видеть, ведь мир уменьшается только тогда, когда ты от него отвернешься… Я так и не понял этого. Я уснул. Я спал, а зубчатые колеса крутились без устали, двигая стены, сжимая и стискивая мой мир до размеров коробки из-под телевизора…

Кромешная тьма окружала меня; я не видел мебели, но знал, что ее больше нет. Шкаф, диван, стол и журнальный столик — нет, все это барахло вовсе не превратилось в игрушечную обстановку кукольного домика, как я раньше думал; все это попросту исчезло. Теперь была моя очередь. Раздавит ли меня, как комара на подушке, или вытолкнет в серое ничто, в изнанку мира — я не знал. Мне было все равно.

Мне было нечего терять.

Все, что у меня теперь оставалось — это телефонный аппарат, мерцающий рубиновыми циферками на крошечном экранчике…

Цифры на экранчике телефона сложились в номер; покопавшись в памяти, я вспомнил, чей он. Это был мой номер. Я снял трубку и нажал на «повтор». В трубке почти беззвучно застрекотало. Потом мучительно медленно выдавился гудок. Еще один. Другой. Третий. Щелкнуло; и я сказал себе, зная, что не услышу:

— Не закрывай глаза…

А потом в трубке пунктиром запищали короткие гудки, и я отложил телефон. Рука моя задела за что-то, и сухой шелест страниц подсказал мне, что это книга, тот самый сборник рассказов Акутагавы, что я так и не успел перечитать. И я даже знал, почему из всей моей библиотеки уцелела именно эта книга… В темноте я не видел букв, но это было и не нужно. Эту фразу я помнил наизусть. Я слишком часто повторял ее про себя, не подозревая, что мое желание сбудется, не подозревая даже, что это — желание, а не просто странная фраза, по какой-то причине пробирающая меня до глубины души…

Желание мое сбылось раньше, чем я осознал его. И это было обидно. Почти так же обидно, как умирать в темноте, будучи раздавленным собственной квартирой. Но я не жалуюсь, ведь мне повезло. Я успел понять главное. То, чего так и не понял перед тем, как покончить с собой, гениальный японец, измученный страхом перед безумием, которое зубчатыми колесами вращалось в уголках глаз… Да, мне повезло больше. Я успел понять. Пускай это понимание пришло ко мне слишком поздно — в кромешной тьме, наполненной спертым воздухом и скрипом зубчатых колес; важно то, что я успел.

Главное — это не закрывать глаза.